Юрий Рогоза. Убить Юлю, - Харьков, 2006

         Он – аристократ Ремесла, Черный ангел смерти. Он рожден на свет, чтобы обрывать самых сильных. Она, премьер Юля, заслуживает его, Рамзая. Он давно уже понял – его величие определяется величием того, чье сердце он, Великий Рамзай, Истребитель Чемпионов, сумел остановить за секунду до победного финиша…

Данная книга не является документальной. Все ее персонажи вымышлены и совпадение или сходство их имен с именами реальных людей является случайным. Не случайно другое – то, что я, человек Майдана, написал эту книгу именно сейчас, когда моей обманутой стране снова предстоит сделать свой выбор.

Книга не рекомендуется для чтения лицам моложе 16 лет, поскольку содержит ненормативную лексику, а также излишне правдоподобные описания образа жизни и мышления современной украинской «элиты», что может негативно сказаться на формировании подростковой психики.

РАМЗАЙ

Он начинал с просмотра этой записи каждый новый день, медленно и уютно просыпаясь с чашкой «Ионии» (с тех пор, как попробовал этот сорт кофе, других не признавал, жизнь коротка, нужно брать от нее только лучшее) в одной руке и ароматной сигаретой – в другой. За последние годы он научился получать удовольствие от всего – от мелочей, вроде по-барски комфортной процедуры входа в новый день и дорогой обуви до главного занятия своей жизни – величественного и судьбоносного по самой своей сути…
Конечно, он, Рамзай, не родился наемным убийцей. Родился он румяным здоровым карапузом, который в пять лет впервые робко стал на лыжи, а в шестнадцать – уже стройным юношей с острыми скулами и чуть раскосыми зелеными глазами, сводившими с ума девчонок - выиграл юниорское первенство Союза по биатлону.
Тогда он был уверен, что родился для того, чтобы быть чемпионом. А как же иначе? Если нет, то зачем тогда Бог дал ему гибкое мускулистое тело, глаза молодого ястреба, зачем научил его сердце быть то яростно – неудержимым, то расчетливо – холодным?
Рамзай улыбнулся, вспомнив, как болезненно, до слез, переживал он цепочку буквально обрушившихся на него когда – то неудач – сломанная лыжа на чемпионате Европы, глупая и напрасная ссора с главным тренером, интриги подонка Сухорукова – зампреда Федерации…Сейчас – то он понимает – это было глупой мышиной возней, неизбежной путаницей перед приходом полной ясности. Но тогда для него, молодого и полного планов, мир вокруг потерял смысл, стал в одночасье каким – то сумрачно - чужим, словно он, Рамзай, попал в него случайно и по ошибке.
Но оказывается, нужно было просто – напросто пережить тот давний черный год, проваляться на диване, теряя форму и шарахаясь от каждого спортивного сюжета в телевизоре. Пережить, чтобы сначала смутно ощутить, а потом понять всем своим существом, что Бог уготовил ему куда более щедрую судьбу, чем просто возможность бегать по хрустящей лыжне с винтовкой за спиной.
Чемпионов мира много, он, Рамзай, один. Нет, есть, конечно, и другие киллеры, но кто они? Так, уголовщина, мусор. Неудивительно, что от них самих часто избавляются в какой – нибудь замызганной лесополосе после того, как они сделают свое дело. Нет, он, Рамзай – совсем другое дело. Он – аристократ Ремесла, Черный ангел смерти. Он рожден на свет, чтобы останавливать самых сильных чемпионов жизни. Причем именно в тот момент, когда их руки уже готовы победно вскинуться. Нет и не может быть судьбы слаще…
Дурацкую фразу « - Ничего личного» придумали для людей его профессии жопастые голливудские сценаристы, неудачники в мятых твидовых пиджаках. Для него, Рамзая, каждая оборванная им нить была делом именно личным, придавала жизни красоту и значимость. Неприятно бывало только тогда, когда объект оказывался ничтожеством, самозванцем, калифом на час…
Но сейчас, неизвестно в который раз прокручивая запись, сделанную почти полгода назад в украинском Парламенте, Рамзай с восторгом понимал, что в этот раз он – на своем месте, эта девочка – героиня своей страны, она не на час и не на год, это вам не какой – нибудь вшивый губернатор, укравший пару миллионов и не отстегнувший, как забивались, она – мессия, для нее уже выделено место в учебниках будущего. Вот только эти гордые параграфы так и не будут написаны. Потому что они с ней стоят друг друга.

В неизвестно чьей деревянной избе под Москвой, он, очумевший и пьяный, состоящий не из кожи и плоти, а, казалось - из ранящих душу обрывков колючей проволоки - заказал убийство премьер-министра своей страны…

И поэтому сейчас на него из зеркала смотрел не привычный Виктор Пинчерук, а незнакомый, сжавшийся в комок, мокрый человек с белыми от ужаса глазами…

ПИНЧЕРУК

- Господи!.. Я сделал это…

Пинчерук проснулся в холодном поту, хотя теперь вообще не был уверен, что спал – всю ночь перед глазами носились какие – то зловещие мутные тени. Ближе к рассвету кошмары стали предметнее – посреди казематного зловония накачанные татуированные твари делали с ним такое…

Пинчерук вздрогнул и заставил себя вылезти из – под одеяла, хотя хотелось, наоборот – забраться под него с головой, спрятаться от мира, как в детстве, когда живы еще были солнечные зайчики и мороженое стоило 19 копеек…

Говорят, снами ведает подсознание… Господи, что ж у него там, в подсознании, творится?!

Стоять под холодным душем было холодно. И, наверное, глупо, потому что мысли – одна страшнее другой – продолжали метаться в мозгу, порождая монстров…

…Три дня назад, впав от ярости в какой – то особенный, с примесью маниакальной логики, транс, Витя рванул в Москву. Он не помнил даже дороги – от той самой «вековой ненависти богача к грабителю» челюсти свело судорогой, страха не было – только острая и холодная, как сталь, злость…

Детали помнил плохо…Сразу, без звонка, поехал к Эдику. Тот, странно на него посмотрев, помолчал, спросил о самочувствии, предложил водки…Затем вышел в другую комнату и с кем-то коротко переговорил по телефону. Затем приехал странный человек, которого звали Сергей Викторович, но который был так похож на чеченского боевика, что хоть в кино его снимай…

Они долго ехали на старом джипе по московским пробкам - куда – то в район Сокола, кажется, там Витя пересел в «девятку» к этому…мордастому…имя вылетело из памяти… Или тот вообще не представился? Черт его знает, теперь не вспомнишь… Да и какая в жопу разница?!..

 

Больше всего запомнился почему – то особый – с другим не спутаешь – смолянистый запах сруба, в котором он, сидя за столом, торговался с этим…Василием, кажется…или Алексеем?.. Нет, Василием, точно!

…Торговался автоматически, по привычке, деньги впервые в жизни не имели значения, потому что предмет договора был особенным…

Потому что там, в неизвестно чьей деревянной избе под Москвой, он, очумевший и пьяный, состоящий не из кожи и плоти, а, казалось - из ранящих душу обрывков колючей проволоки - заказал убийство премьер – министра своей страны…

И поэтому сейчас на него из зеркала смотрел не привычный Виктор Пинчерук, а незнакомый, сжавшийся в комок, мокрый человек с белыми от ужаса глазами…

Его уже начала бить крупная дрожь, когда обрывки мыслей – одна безумнее другой – сложились, наконец, в единственно возможную, спасительную идею…

Нужно немедленно все рассказать Папе.

ПОЛОШЕНКО

«Полная жопа…» - с безжалостной прямотой охарактеризовал Петр Алексеевич состояние собственной души.

Он уже три часа сидел в новехоньком, казенно пахнущем только что внесенной мебелью, кабинете, невидящими глазами уставясь в окно, за которым старой литографией застыли утопающие в каштанах улочки старого Киева.

Заглянувшая было секретарша испуганной мышкой юркнула назад, за дверь, потрясенная величественным молчанием господина Секретаря, явно погруженного в решение великих державных вопросов…

«Да, это полная жопа…»

 

И Мартынко, и Третьяк, да и другие товарищи по удаче искренне не поняли бы его угрюмой подавленности. Все идет по плану, как говорится, «контора пишет», с каждым шагом приближая победу, неотвратимую, как первые заморозки, которые придут, сменив уютное лето и превратив живые листья в скрюченные комочки, похожие на доллары, которые постирали вместе с джинсами, забыв проверить карманы…

Да и вообще, если на то пошло, разве не он сам первым предложил «план Б», увидев – нет, скорее почувствовав - что сбросить Юлю с победного пьедестала сразу не удастся (последние палатки еще не сложили, опьяненное победой мужичье был непривычно отважным и готовым на все, не хватало еще упустить ГЛАВНОЕ, поддавшись мальчишеским эмоциям!), что несколько месяцев ничего не решают, пусть пока играются, скоро сами будут топтать ногами ту, в кого сейчас так беззаветно верят! Тут делать-то ничего сверхсложного не нужно, просто спокойно совершить задуманное…

Что ж тогда так паскудно на душе? Ведь все идет так, как задумано им самим…

Может, оттого, что Президент все-таки посадил ее в премьерское кресло? Оттого, что приходится ждать, теряя время, а значит – и деньги? Мартынко и Третьяк – те-то спокойны, как удавы. Кабинетные серые крысы, безликие и расчетливые, что с них возьмешь?…Но он, Петр Полошенко, он-то не такой! Он ненавидит проигрывать и ждать!..

Он вообще не привык жалеть себя, справедливо считая, что это – занятие для слабых, и теперь лишь с жестокой прямотой пытался понять, что же мучит его, уже ЗНАЮЩЕГО, что будет дальше? Неуверенность в схеме «свержения» Юли? Нет, исключено, в таких вещах он не ошибается. Тогда что? Страх перед новым Майданом?.. Опасения, что Президент окажется сильней и тверже, чем они думают?

Он на полгода перестал быть собой, лазил раком по баррикадам, дрался с какими-то свинорылыми ОМОНовцами возле ЦВК, забросил бизнес…И ради чего, спрашивается?! Чтобы эта сучка в последний момент развела Президента и теперь сидела на Грушевского в окружении своих Луценыкив и Матрехиных? Выстраивала бизнесменов, как пацанов? Фотографировалась для глянцевых журналов? Лыбилась с экрана?..

Но больше всего почему-то доставал рев Майдана, который неумолимо, сводя с ума, звучал в ушах постоянно.

- Юля!!!...

- Юля!!!...

Пусть это все временно, пусть скоро забудется, утонув в заранее спланированных не кем-нибудь, а им, Петром Алексеевичем, каждодневных проблемах, безденежье, горечи и злобе. Но это будет потом. А сейчас на нее молятся, в ее честь называют новорожденных, крепят портреты с дурацкой косичкой к окнам автомобилей!..

Полошенко и сам не смог бы объяснить, зачем лично ему такая любовь народа. В принципе, на хер не нужна, как и сам пипл со своими мелочными проблемами и наивной верой в благоденствие. Но – странное дело! - все-равно почему-то было обидно до слез.

Да и для здоровья ракостояние на баррикадах не прошло бесследно – на нервной почве поправился, с трудом влезал в любимые костюмы, пробовал диетировать, но без привычных поздних ужинов жизнь вообще становилась пыткой и теряла всякий смысл…Даже «виагра» - и та стала подводить! Нет, она, конечно, работала, но как-то неубедительно, вполсилы, не так, как раньше, до исторических событий…

«Юлька, сучка, ненавижу!..» - он, резко встав, опрокинул стул, подошел к окну, уперся лбом в холодную гладь стекла. Собственная беспомощность – пусть даже временная - бесила, доводила до безумия. Знание, что они обречены на победу, не помогало, не успокаивало. Полошенко ЗАВИДОВАЛ, хотя и под пыткой не признался бы в этом никому из кабинетных «побратимов».

Да. Он мечтал о роли народного героя. Он ПЛАНИРОВАЛ ее для себя. Хорошая роль, самая что ни на есть выгодная. Приятная в плане самолюбия, а уж в смысле дерибана и вовсе бесценная, по инерции гарантирующая как минимум год полной безнаказанности… Но этого уже не будет, лучше забыть, проехали…Да что там герой, роль арбитра – и та досталась другому – хитрозадый недоросток Латвин стащил ее, как цыган сапоги, хотя это не он и не этот поляк Квасьневский метались между Майданом и Рыжим, пытаясь ДОГОВОРИТЬСЯ, а прежде всего он, Петя, измученный толстый человек с козацкой фамилией…

Полошенко тихо застонал. Нет, так нельзя, так он и вовсе поедет мозгами, не дожив до победы (не этой, клоунской, улично – баррикадной, а реальной, как металлическая гривня в кулаке, открывающей путь к могуществу и всевластию!) Нужно думать хоть о чем-нибудь конструктивном, а не водить серпом по своему же молоту… Так, что у нас по «силовикам»?..В министерство Луценюка он в последний момент сумел затолкнуть кучу своих людей, и на том спасибо. В прокуратуре тоже пара верных кандидатур имеется. А вот Сашенька Татаринов, падла, иезуит вонючий, уперся по-взрослому. Да и как иначе, он и в худшие для себя дни ради Юльки тюрьму на приступ брал, пойди теперь надави на него, революционного гэбиста…

Полошенко оглянулся, взгляд его цепко остановился на аппарате прямой связи с Президентом.

Позвонить, что ли? Нет, нельзя, он уже звонил сегодня, стараясь быть официальным и спокойным, говорил, как договаривались - что Юля тянет на себя президентское одеяло, рушит и пугает частный бизнес, не пускает его на заседания… Нет, больше звонить не нужно, получится перегиб, а это не есть хорошо…

С облегчением вспомнил, как заходил с утра Саша Третьяк.

Змей, конечно, редкий, при таких друзьях и врагов не нужно. Но сейчас господину Секретарю выбирать не приходилось, как говорится «враг моего врага…» А главное - Сашу было на удивление приятно слушать. Потому как оставил он свои мерзкие губошлепые шуточки, не дразнился «шоколадным зайцем», не предлагал возглавить Федерацию борьбы сумо…Не дурак – чувствует, что не та ситуация, чтобы испытывать друг друга на прочность. Наоборот – долго вполголоса говорил он со спокойной уверенностью, что недолго осталось терпеть, общими усилиями свернут они шею «пигалице», главное – не дергаться и действовать согласованно…

Эх, Саша, Саша… Как говорится, твоими губами да сахарин бы жевать! Да, все обговорено, все выверено до мелочей, но у нее же, суки, уже сейчас рейтинг выше, чем у Президента, а, не дай Бог, она хоть половину из обещанного успеет выполнить (а ведь все к тому идет, зачем себе-то врать?), электорат за нее вообще любого раком поставит!..

Как всегда в минуты сильного нервного напряжения, Петру Алексеевичу остро захотелось есть. Медленно и долго, чувствуя, как тревога постепенно утихает, подчиняясь животному закону – самому древнему на земле, а значит – основному.

И плевать, что брюки отвратительно впиваются в живот, ничего, потерпим, новые купим, в конце концов, можем себе позволить…

Уже внизу, придавив могучим телом кожаный диван «Мерседеса», Полошенко вспомнил недавно вычитанную в Интернете фразу: «Жопа – не орган, а состояние души». Как же точно и глубоко замечено! Есть еще на свете по-настоящему талантливые люди…

Ну, заказал профессионалу человека, обычное дело! В кино это случается сплошь и рядом, в жизни – еще чаще. В конце концов, я мужчина! Вон даже в рекламе какой-то новой водяры говорят – держи свою территорию! Я и держу…

ПИНЧЕРУК

Сам не понимая почему, в дороге он вдруг успокоился. Казематные ужасы и зоологические зверства соседей по камере, призраки которых совсем недавно терзали мозг и рвали душу на части, развеялись, как ночной кошмар.

- А что я, собственно, такого сделал? – спросил Пинчерук сам себя, глядя сквозь бронированное стекло на проносящиеся мимо краски волшебной киевской осени – Ну, заказал профессионалу человека, обычное дело! В кино это случается сплошь и рядом, в жизни – еще чаще. В конце концов, я мужчина! Вон, даже в рекламе какой – то новой водяры говорят – держи свою территорию! Я и держу…То, что от нее, территории, осталось. А осталось еще много, нечего грешить…

И потом, она сама виновата. Да, да, виновата. Я – то понял, что мы проиграли, почти сразу, еще во время Майдана, бродя по Крещатику и вдыхая ту тошнотворную портяночную вонь, которую западные дегенераты – журналисты окрестили воздухом свободы… Уже то, что я туда пошел, было первой попыткой договориться, и она поняла это, она кто угодно, но не дурочка. Поняла, но сделала вид, что не заметила…

 

Воспоминания тех тревожных дней вдруг вынырнули из темного угла души, стиснули сердце… Нет, он все сделал правильно. Правильно. Он никогда не простит ей слез Елены. Жена плакала и металась, как больной доверчивый ребенок, а он…он никогда раньше не чувствовал себя таким беспомощным. И еще тогда, прижимая к себе вздрагивающее доверчивое тело, четко осознал, что будь это в его власти, он, не колеблясь ни секунды, крикнул бы тогда: - Огонь! Потому что все это веселящееся оранжевое быдло, вместе взятое, не стоило и не стоит одной ее слезинки! Да, в тот миг он не просто понял, какая она, ненависть, он до ужаса ясно ощутил ее вкус, который не дано ни забыть, ни спутать с другим…

Теперь он принял решение. Даже не так – он произвел действие. И это его, Вити Пинчерука, ответ. Его справедливость. Его месть. Да и предупреждение остальным «революционерам» - как ни крути, а сдохнуть никому неохота…

Ладно, хватит лирики, подъезжаем.

Сейчас главное – что скажет Папа. Ну, первым делом, естественно, обматерит с ног до головы, это ясно, ему не привыкать…А потом? А вот потом начнется самое интересное – Папа немного успокоится и начнет прокручивать варианты. В этом деле он – гений. Внешность, она обманчива, и как же дорого поплатились те, кто, насмотревшись телевизора, считали его косноязычным придурком! Придурки не становятся главными, это аксиома. А Папа был главным долго, очень долго, и оставался бы до сих пор, если бы не…

Прицел «Мерседеса» уперся в шлагбаум и Пинчерук, приоткрыв дверь, (стекла при этом варианте бронировки не опускались) встретился взглядом с дежурным офицером охраны. У того было чуть лисье лицо путинского типа и острый, неуловимо – насмешливый взгляд. И, хотя он тут же сделал бойцам разрешающий командный жест и отвернулся, Пинчерука пронзил прежний ледяной ужас.

- Господи, а что, если они все знают?!..

ПОЛКОВНИК ЛОБОДА

Они знали.

Еще в среду на стол полковнику Лободе положили донесение оперативного отдела о что, что известнейший международный киллер прибыл в Украину, причем имея вполне реальный заказ. Заказ на убийство Премьера страны…

Зеленый пацан в такой ситуации, конечно, немедленно побежал бы к руководству, чувствуя себя спасителем нации и на ходу стряхивая перхоть с плеч, которые должны уже завтра украсить новые погоны…

Но Лобода был не просто опытным сотрудником – он был потомственным чекистом. Отец работал в органах с юности, пришел в длинные коридоры наивным рабочим пареньком, освоился. Женившись, устроил на работу в «контору» и жену. Разговоры о службе в семье не велись, табу было негласным, но соблюдалось свято. Поэтому Толя, дальнейшая судьба и карьера которого так же безмолвно и бесповоротно решены задолго до того, как он получил аттестат, понятия не имел, чем же, собственно, занимаются мама и папа в стенах величественного здания на Владимирской, ворота которого украшала грозная и царственная эмблема – «Щит и меч», те самые, воспетые в старом черно – белом фильме…

Задумываться он начал позже, уже студентом, когда горбачевская перестройка выплеснула на страницы прессы леденящие душу рассказы о провокациях, ликвидациях и зверских пытках. Но расспрашивать родителей так и не решился, ставшие частью души внутренние тормоза держали мертво, не отпускали. А затем отец умер. Быстро и легко, во сне. «Палачи так не умирают» - с облегчением подумал тогда Толик Лобода…

(Он не раз вспоминал этот свой вывод чуть позже, когда слегла мама. Кошмар, пропитавший квартиру запахами лекарств, мочи и страданий, длился больше года. Врачи, удивляясь живучести старушки (Толя был очень поздним ребенком) приходили только для того, чтобы облегчить страдания бедняги, делали какие – то уколы – явно наркотические, спасающие от непереносимой боли, но разъедающие воспаленный мозг. Сначала мама бредила лишь по ночам, затем начала заговариваться днем, то называя его чужими именами, то отдавая приказы, то рапортуя…Толик – он тогда как раз заканчивал университет – был на грани помешательства. Но даже страдания матерей не вечны – однажды ночью она ушла, вдруг открыв прояснившиеся глаза и на удивление четко произнеся фразу, о которой даже сейчас полковник Лобода не разрешал себе думать – тело сразу предательски обмякало, а спина покрывалась липким потом…)

…Но все это было давно – пятьдесят командировок, шесть должностей, сто восемьдесят тысяч сигарет тому назад, а сейчас полковник сидел за столом над изложенным сухими казенными фразами документом и думал, думал…

Интуиция – не истерично-бабская, а спокойная, замешанная на опыте и холодном разуме – еще никогда не подводила его. Ни в периоды многочисленных внутриведомственных противостояний, ни при назначении новых руководителей. Даже в похожие на кошмар дни и ночи Майдана он (правда в последний момент, чудом!) сумел найти единственно правильную линию поведения, благодаря чему и сидел сейчас в этом кабинете над бумагой, которая могла оказаться и уникальным шансом, и погибелью, и пустой, ничего не значащей писулькой… И все – таки этот случай был особым – слишком высок уровень, слишком дорогой могла стать цена ошибки. Поэтому Лобода не спешил принимать решение…

А оперативная разработка тем временем шла своим чередом. О каждом шаге поселившегося в «Рэдисоне» под видом чешского туриста Рамзае полковнику докладывали два раза в день, «обложен» он был плотно, случайности исключались. Горничная, убиравшая его номер, опытнейший оперативный работник, давно вступила с фигурантом в далеко не служебные отношения (правда, моногамностью тот явно не страдал, водил в номер молоденьких девочек с Крещатика почти каждый день). Вообще, тип был тот еще – четыре вида одеколона, одежда элитных брендов, каждое утро красил ногти бесцветным лаком…

Но сейчас полковник думал не о нем – и не такие персонажи попадали в поле зрения Безпеки, тут поневоле ко всему привыкнешь!

И даже не об очень даже полезной видеозаписи (русские коллеги обеспечили, правительства могут ссориться, спецслужбы – никогда!) на которой не кто – нибудь, а господин Пинчерук собственной персоной с застенчивой решительностью (тоже мне, целка-невидимка!) заключал убийственный контракт на одной из дач на Рублевке. Запись была не слишком качественной, очевидно, условия не позволяли, но похоронить бывшего «первого зятя» могла легко, играючи, с потрохами и навсегда.

Лобода думал о том, кому и как сообщить о прибытии в столицу этого эстетствующего убийцы (надо же, даже кликуху, сволочь, стащил не у кого – нибудь, а у самого Зорге, хотя, как у нас говорят, «далеко куцому до зайця»!). И, чем больше Лобода думал, чем старательней анализировал нынешний властный пасьянс – хлипкий и пугающе – непостоянный – тем больше убеждался в мысли, что «беспокоить» самого Татаринова не стоит. Более того, глупо. Он же не человек Президента, следовательно – фигура шаткая. Да и вообще – более чуждой их зловещему «ремеслу» личности на главном стуле это здание не видело, пожалуй, за всю свою кровавую историю…

Почти сразу пришло и правильное решение – тоже, конечно, в какой – то степени рискованное, но, как представлялось полковнику, единственно разумное.

Он снял трубку, сказал помощнику, что ему нужно «отъехать», спустился в служебный гараж. Шел медленно, не спешил, еще и еще раз прокручивая в голове варианты… Нет, все правильно, так и нужно действовать. Да и зависит от него только этот, самый первый шаг. А дальше скажут, что к чему и кто чей. Знай себе выполняй! И осторожно радуйся скорым генеральским погонам…

Ну, а решат ликвидировать (такой риск существовал постоянно, это – будни, часть профессии) , значит, так тому и быть. Чего точно не хотел полковник СБУ Анатолий Лобода – так это бесконечно долго умирать в постели рыхлой страдающей тушей, как умирала когда – то его мама – майор в отставке, заслуженный работник КГБ СССР…

Витя не отреагировал на распоряжение и теперь ожидал взрыва, но мысли тестя, должно быть, приняли неожиданный оборот – он медленно влил в себя очередную дозу золотистого нектара и, поставив стакан на паркет, задумчиво снял с ноги белый носок. «Нет, только не это!...» - мысленно взмолился Пинчерук…

ЮЛЯ

- Господи, как же трудно…

Она стояла у окна, глядя, как внизу, у подножия Кабмина, по светящийся под вечерними огнями брусчатке проносились автомобили, маленькие и аккуратные, словно игрушечные…

Она ждала Витю Лузеныка, поэтому подарила себе коротких две минуты блаженства – вынуть затекшее за день тело из мощного кресла, пройтись по кабинету, остановиться у окна, за которым протекало и неслось то, что, собственно и называется у нормальных людей «жизнью»…

Нет, она с самого начала понимала, что будет непросто, что самое большое счастье будет и самым неподъемно – трудным, что спать придется по четыре часа в сутки (это если повезет), перевезя несколько платьев и все, что нужно для ванны, сюда, в величественное белое здание с колоннами…

Нет, она ошиблась в другом, даже не предположив, что саботаж будет мощным и безошибочно организованным, как фашистский план «Барбаросса». Что Петя Полошенко, Мартынко, Третьяк и кампания будут не просто вставлять палки в колеса – если бы, это – ерунда, этого она ожидала! – а начнут действовать безукоризненно и слаженно, жестко и расчетливо…

В другой ситуации Юля бы даже восхитилась такой организации. Но это – в другой… А сейчас перед ней уже в который раз стеной встали лица людей мятежного ночного Майдана – десятки, сотни тысяч…Исколотые пургой, красные от мороза и тревог, с такими живыми, полными Мужества, Веры и Достоинства глазами… Это же не ее, Юлину, это их огромную общую победу сейчас планомерно воруют, заранее разбивая на параграфы и финансовые потоки, спокойные упитанные люди в неброских костюмах за три тысячи долларов… И руководит ими не кто – нибудь, а Петя – тот самый, что тоже иногда тяжело поднимался по скрипучим ступеням майдановской сцены, на ходу набрасывая на бычью шею куцый помаранчивый шарфик…

Петя, Петя… Когда же ты начал планировать, как именно отберешь у своего народа выстраданный шанс на человеческую жизнь?

Ответ – беспощадный, единственно верный – пришел сразу же. Конечно же, еще тогда, в дни великого народного подвига, стоя рядом с ней и Президентом, вдыхая пьянящий воздух первой за долгие годы свободы. А может, еще раньше? Когда Полошенко с подельниками поняли, что ни Рыжий, ни Кандидат не пустят их к корыту, места заняты другими, нужно идти ва-банк, революция – так революция, хрен с ней, даст Бог, население быстро успокоится, а к обманам и «разводам» нашим людям не привыкать…

Юля взяла со стола пластиковый тюбик «Визина», капнула в покрасневшие от суточного напряжения глаза.

- Ладно, с этими – то все ясно, но Президент!.. Что они сделали с ним?! Он все реже и неохотнее снимает трубку, когда она звонит, да и говорит то чуть раздраженно, то с какой – то терпеливой безысходной усталостью… И это сейчас! Сейчас, когда разгребаются четырнадцатилетние прогнившие завалы, когда страна дышит надеждой на воскресение и счастье, когда ее, премьерские, решения должны восприниматься людьми, как их ОБЩИЕ, ЕДИНЫЕ, НАРОДНЫЕ!.. Когда так важно, чтобы они постоянно были рядом!

Конечно, эти серые кабинетные люди - тени постоянно дразнят его, нащупав больное место, в один голос нашептывают, что Юля оттирает его от власти, что о нем уже все забыли, а она наоборот – героиня на белом коне…Но он же не может им верить! Он не ребенок! Он мудрый волевой мужчина! Со слабостями, конечно, но потому – то народ и выбрал его, что он живой человек, а не криминально – финансовый монстр с холодным сердцем и пустыми глазами. Нет, она верит Президенту… И будет продолжать верить, как верил в него главный Майдан страны, выдыхающий в морозную полночь его имя, как верили тревожные города, городки и села по всей стране! И никакие Полошенки –Третьяки – Мартынки - не разорвут той непроизнесенной, но пропитавшей душу клятвы на верность народу, которой Майдан связал их!

Но что же так долго не идет Витя Лузенык?..

ПИНЧЕРУК, ПАПА

Лица охраны и обслуги не выражали, как им, лицам, и положено, ничего. И все – таки уже в прихожей Пинчерук вдруг ощутил необъяснимый приступ тревоги, что-то вроде легкого покалывания в области паха. Он всегда гордился своей интуицией – острой, как у женщины, но по – мужски рациональной…

Правда, в этот раз он был бы дорого дал, чтобы ошибиться.

Папа сидел раскорякой на низком пуфике в центре гостиной. На нем был «динамовский» спортивный костюм с автографом Жмуркиса и разные носки. Один белый, а другой - какого-то омерзительного бурякового цвета.

Это могло означать только одно. Несколько похожих на снарядные гильзы пустых бутылок в углу и то, что Папа держал на коленях похабно инкрустированную цыганскую гитару, конечно, придавало происходящему особую зрелищность, но для опытного Вити было лишь рядом дополнительных деталей, второстепенных и малозначительных, ничего не добавляющих к осознанию неумолимого факта – ПАПА РАЗВЯЗАЛ!

Правда, надежда еще оставалась, пусть и слабая. Если Папа находился на рубеже первой и второй стадий – а очень похоже было именно на это – то его теоретически можно было вырвать из мира параллельной реальности на несколько часов. Во всяком случае, прежде такое несколько раз случалось и давало невиданные результаты – спешащий вернуться в Золотой Сон Вечной Юности Папа вдруг становился необычайно четким и внятным (народ, кстати говоря, таким его не разу не видел – да и откуда?!), принимал алмазное в своей точности решение и с двойным наслаждением возвращался назад, в сладкие фантомные палисады.

Правда, гарантий не было никаких, но рискнуть стоило. Не просто стоило – было необходимо.

- Здравствуйте, папа – с почти искренней теплотой в голосе произнес Пинчерук.

Тот поднял на зятя мутные, как стопки самогона, глаза.

- А, это ты, блядь…

«Кстати, а ведь Папа вовсе не косноязычный – не к месту подумал Витя, в который раз чувствуя, что его любовь к жене по таинственным законам души распространяется и на этого жестокого клоуна, сидящего посреди комнаты в разных носках и с гитарой – Если бы во время выступлений по телевизору можно было материться в его манере – бессистемно и густо, просто для разбавления текста и душевной легкости - то его обращения были бы абсолютно понятны народу и полны конструктивного смысла. А так…Ну, представьте, что вам дали право говорить что угодно, но при этом строго – настрого запретили произносить, скажем, буквы «о» и «е»… Тут уж не до красноречия, домычать бы до конца основную мысль хоть в общих чертах…»

Уже через секунду Пинчерук понял, что отвлекаться в его положении неразумно, если не сказать - губительно – Папа факирским жестом выудил откуда – то из – за спины тонкостенный «обкомовский» стакан, полный коньяка, и выпил его долгим и тягучим, как поцелуй, глотком. Лицо его при этом не выразило ничего, кроме обычного отвращения к жизни – искреннего и глубокого. Счет пошел на минуты…

- Папа, у меня серьезная информация, нужно бы обсудить – негромко, но четко произнес Виктор, чуть наклоняясь к белесой лысине тестя.

- Да? – спросил тот, причем почему - то с недоверием в голосе и снова мастерски наполнил стакан до верхнего края – Е… хочешь?..

- Нет…Вы не поняли… - Пинчерук запоздало сообразил, что каждое слово, как ни шепчи, все – равно «пишется», могли бы помочь железные барабаны придурков - пикетчиков, но Президент, как назло, несколько дней назад уговорил эту банду голодранцев проявить милосердие, и теперь их там-тамы чуть слышно гудели вдалеке, на другом конце Кончи – Заспы. Пришлось встать и нажать кнопку на панели огромного телевизора.

- Выключи на хер… - негромко буркнул Папа, наполняя очередной стакан, но уже не до краев, а лишь на треть – технология путешествия в Золотую Долину была у него отработана до совершенства.

Витя не отреагировал на распоряжение и теперь ожидал взрыва, но мысли тестя, должно быть, приняли неожиданный оборот – он медленно влил в себя очередную дозу золотистого нектара и, поставив стакан на паркет, задумчиво снял с ноги белый носок.

«Нет, только не это!...» - мысленно взмолился Пинчерук, не сомневаясь, что Папа собрался занюхать им благородный напиток. (Похожий семейный эпизод неумолимо врезался в память, хотя прошло уже лет пять).

 

Но папа лишь несколько минут в глубокой задумчивости поразглядывал эмблему «Найка», похожую на бычий сперматозоид или жирную запятую, и снова надел носок, тут же потеряв к нему всякий интерес. Похоже, он одной ногой уже находился в мире, где этот ритуал был полон особого высокого смысла…

Сейчас или никогда!

Пинчарук шагнул к тестю, нагнулся низко – низко, зашептал в самое ухо, стараясь говорить рублеными, четкими, максимально понятными фразами.

- Папа, я заказал Юльку. На полном серьезе. Профессионалу. Заднего хода нет. Что делать?..

Чуть покачивающийся рыжий папин затылок вдруг окаменел. Он не шевелился, лишь пальцы левой руки сжали деку любимой гитары так, что побелели суставы…

«Слава Богу, успел…» - Витя вдруг почувствовал, как невидимая железобетонная плита соскользнула со спины, стало легко и почти радостно. Свершилось. Папа все понял. Сейчас он станет яростным и собранным, как Виталий Кличко перед боем с очередным негром - терминатором, за секунды прокрутит в мозгу ситуацию (в этом ему равных нет и не будет!) и выдаст решение – или одобрит, или наоборот, поразится идиотизму «сыночка», но спасет, сохранит, вырулит…Так было всегда, так будет и в этот раз!

Папа, не шевелясь, молчал дольше обычного. Окаменевшему Пинчеруку казалось, что время застыло и даже стрелки на его «Ролексе» замерли в полном соответствии с загадочными научными теориями.

Но вот тесть, наконец, медленно, с явным трудом поднял голову. Витя замер в ожидании, чувствуя, как напряглась и завибрировала каждая мышца…

Папа устремил мутные глаза куда – то в пустоту и, тронув струны, очень фальшиво и совершенно без эмоций, но с горестным придыханием просипел:

На Дерибасовской открылася пивная,

Там собиралася кампания блатная…

Тонущий в цветах белоснежный гроб – и ореол мученицы… Убить Юлю - ??? Хер вам, дети Батькивщины! Уйдет ваша Юлечка не в белом гробу с ореолом мученицы, а оплеванной и засравшейся по всем направлениям…

ПОЛОШЕНКО

- Е… ческая сила!.. – обрушив кулак на лакированную поверхность стола, с ненавистью к жизни констатировал Полошенко. Минуту назад он получил секретное сообщение полковника Лободы (будет генералом, сукин сын, решено!..), и теперь мысли путались и пролетали через мозг, как рекламные клипы, если прокручивать их на скорости.

Киллер…Юля…Акция…Приспущенные флаги…Тонущий в цветах белоснежный гроб, венки от Буша, Путина и всех этих европейских засранцев... И, как результат – ореол мученицы, Жанны Д’Арк в квадрате, в кубе, в двадцать четвертой степени!.. Причем не просто надолго, а на этот раз – пожизненно! Нет...Что-то я не то говорю...Пожизненно тут не совсем подходит... Навсегда...Вот!

Ему вдруг почему-то представился монумент – огромная, метров в пятьдесят, позолоченная Юля на месте статуи Незалежности, и Полошенко глухо застонал. «Бля, это же зависть...по мне дурка плачет» - он почувствовал, что вспотел от ужаса, схватил со стола бутылочку «Миргородской», плеснул себе на лоснящееся лицо…

«Подбери сопли!» - Секретарь постарался строго одернуть самого себя, но эффект получился обратный – из носа потекло, пришлось долго, с утробным гулом, сморкаться.

А подлое воображение продолжало работать, в деталях нарисовав стоящую плотным кольцом вокруг гигантского монумента милионную толпу – хмуро-беспощадная, она замерла на миг перед тем, как пойти в «последний и решительный» на «иуд от новой власти» и отомстить за свою героиню, любимицу, избранницу… (Самым неприятным было то, что в фантомной толпе почему-то оказалось на удивление много военных, причем с оружием…)

«Нужно не сидеть здесь и дрочить, а что-то делать!» - сформулировал Полошенко. Знать бы еще – что…

Первая мысль была такой дикой, что он сам себя испугался – немедленно ехать не куда-нибудь, а к ней самой, премьеру Юльке. Ехать этаким отважным спасителем, защитником, верным другом… Это – не просто перемирие, это – новый расклад сил, его путь наверх…

- Нет, нельзя, эта п…да опять все умело перекрутит, отзвонит Татаринову и меня же за мою доброту раком поставит… - как ни странно, противно шипящая на лице «Миргородская» постепенно успокаивала. До психического здоровья было, конечно, далеко, но выпрыгнуть в окно хотелось уже меньше.

 

- А с Пиней-то что? Совсем оборзел?.. - пораженно подумал господин Секретарь. – Или, может, он – романтик, а мы просто не знали?... Нет, то, что его, раскулаченного, сейчас колбасит не по-детски, это ясно, но все – равно, киллер – это круто…Да еще и успел засветиться при этом, мудак!..

Ясность мыслей возвращалась. Но по-прежнему медленно, неохотно.

Нет, этого допустить нельзя. Нам только народной героини не хватало для полного счастья!.. Как говорится, хер вам, дети Батькивщины! Уйдет ваша Юлечка не в белом гробу с ореолом мученицы, а оплеванной и засравшейся по всем направлениям, как сказано в старой комедии, «согласно вновь утвержденному плану»…Вот такой можете ее помнить и любить, это – сколько угодно!

Вместе с облегчением пришло, как часто случалось в последнее время, желание посетить туалет. Телефонную трубку – секретарскую, особую, самую защищенную в стране! – взял с собой. Уже сидя на толчке, набрал номер Третьяка.

- Привет – выдохнул приглушенно (не из секретности, просто так получилось).- Нужно срочно встретиться. Прямо сейчас…

- В каком смысле – прямо сейчас? – почему-то удивленно спросил Третьяк.

- В прямом!.. В прямом!..

- Так ты же сейчас срешь, – совершенно буднично отозвался на том конце связи Саша.

Петр Алексеевич разозлился - и на себя, и на Сашку – мало того, что он, падла, все знает, он еще и все слышит!.. – но не сильно. Тем более что ответить было что.

- Погоди, услышишь свежие новости – сам обосрешься!

И, не объясняя больше ничего, мстительно отключил трубку.

МАРТЫНКО

Странные все-таки люди бывают на свете… Взять того же Петю! Сам же все высчитал гениально, расчертил схему так, что пятиклассник, и тот разберется (а они, слава Богу, далеко не пятиклассники) а теперь дергается! Чего, спрашивается? Да он похоронил Юлю так, словно сам заколотил заживо в гробу огромными черными гвоздями! После таких ударов, какие скоро будут нанесены, не поднимаются, чудес на свете нет. Есть финансовая стратегия, распределение сфер влияния, корпоративные интересы…Ну, на закуску, может быть – политический анализ! Да и то это уже что-то вроде забавы, дань моде, традиционная необходимость дать заработать шакалам – технологам на хлеб с маргарином…А так – что тут анализировать? И так все ясно…